дуэт недели
эпизод недели
Мужчина, кажется, не против чая, поэтому ты пробуешь заварить этот несчастный чай, а еще параллельно собираешься помыть кружку для него...читать
Лондон, март 2020 \\ реал-лайф \\ nc-21

RED BUS

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » RED BUS » реальный мир » глубоко под лед


глубоко под лед

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

ГЛУБОКО ПОД ЛЕД

http://s8.uploads.ru/McDI4.gif http://sd.uploads.ru/lXKgG.gif

время действия:
ноябрь 2018

Kieran Weller
&
Aurora Duval

место действия:
london

испокон веков известно, что у каждого, даже самого белого кролика, глубоко в норе могут быть зарыты скелеты съеденных в голодный год своих сородичей. а еще с детства учат, что все тайное рано или поздно становится явным. и чем позже это происходит, тем больнее ударяют последствия.

+1

2

https://i.imgur.com/KosP69L.gif https://i.imgur.com/85J173X.gif
breaking benjamin - the dark of you

Жизнь непредсказуема. Не управляема. Ее невозможно понять или изучить до конца, подстроиться и/или обхитрить, перестроить, выстроив определенный повторяющийся алгоритм действий, решений, что помогут находить правильные, верные пути следования, независимо от того, на какую тропку ты свернешь в этот раз. Ты все равно выйдешь победителем. [разве?] Жизнь величина не постоянная. Слишком много факторов – действий, вмешательств сторонних - оказывают на нее влияние, даже если эти самые факторы не заметны… эффект бабочки никто не в силах оспорить или отменить. Такова, увы, реальность. Непостоянная величина. А что же мы, люди? Ведь бытует весьма небезосновательное мнение, находя порой занимательные подтверждения о том, что человек не меняется. Не смотря на всю свою природную изменчивость, с течением времени, едва ли найдется нечто [некто] более стабильное. Постоянное. Стоит лишь задуматься, слегка остановиться и станет ясно…. Мы проносим знания, привычки, навыки, заложенные еще с раннего детства, впитавшиеся в нас с молоком матери, – порой привнося в них тот или иной апгрейд, в угоду времени и моде – взрослея, старея внешне, при всем при этом оставаясь неизменными внутри. Наш моральный облик – душа быть может - не изменен. И при таком раскладе, казалось бы, мы знаем каждого. Мы знаем всех, кто вокруг, кто окружает день за днем, кого встречаем, провожаем, с кем разговариваем на бегу, всего лишь парой фраз дежурных перекинувшись, а может целый час болтаем без умолку… в объятьях кого мы засыпаем. Они стабильны. Мы их знаем. Изучили. Но так ли это?

Так ли хорошо мы знаем тех, кто рядом? Тех, кого встречаем ежедневно? С кем проводим день? А может ночь? С кем пьем горячий кофе по утрам на маленькой, но светлой кухне? Над чьими шутками всегда так искренне смеемся? Кого считаем близкими, родными? Кому мы верим? Порой безоговорочно, всецело доверяем. Насколько хорошо их знаем мы? Ведь стоит лишь на минуту остановиться, задуматься, копнуть чуть глубже и… ничего. Пустота. Тишина. Темнота. Там, где должно быть все понятно и доступно. Мы ничего не знаем ни о ком. Ни о соседе, что в квартире рядом. Или этажом повыше_ниже. О старушке, что кормит кошек на своем подоконнике в доме напротив [кто она? как превратилась в отшельницу_затворницу? где дети? внуки? муж? жена?] Ни о своей семье. Ни о себе. Ни, уж тем более, о том, кто рядом. Казалось бы, это нормально. У каждого из нас свои секреты, тайны. Скелеты позорные в шкафах за семью печатями спрятанные, вдали от посторонних глаз, в надежде, что их никто и никогда не сможет отыскать. Но от чего тогда это чувство, сосущее под ложечкой, будто предали?

Никогда не страдала замашками параноика и контролера, стремясь попутно раскопать как можно больше неприличного, вырыть как можно глубже ямку_могилку и похоронить в ней же окружающих, показательно_демонстративно забрасывая бельишком грязным, будто в моих шкафах обитали исключительно райские лилии и не ступала нога грешника. И дело не столько в моем доверительном отношении – не было даже на йоту близко, ведь доверие, вещь слишком хрупкая, требующая чрезмерно бережного отношения к себе, коим похвастаться не мог никто, в том числе и сама, вероятно – сколько в свободе. В праве на свободу выбора и жизни. Ведь человек не вещь. Не сумочка от Луи Виттона, пусть и преступно дорогая, идеальная, казалось бы, одна из тех прелестниц, что можно убрать, лишь изредка позволяя себе любоваться, примерять, красуясь перед зеркалом, лаская честолюбие, будто Кащеюшка над златом чахнуть. Но он [она / ты] не сумочка. Не галстук. Не деталька очаровательная, изысканная, искусно сделанная мастером по спец заказу из кожи или замши, отполированная до блеска, без трещинок, изъянов, поверхность гладкая, как шелк, в которой если присмотреться, увидишь и себя… изломанного, искривленного. Не идеального. Не соответствующего образу и статусу, ярлыку с ценником. Увидишь того, кто прячется [прячет] глубоко во тьме. Но кто захочет оказаться там? Пройти туда, где реальность жестокая? И выбора не остается. Мы притворяемся. Играем роль за ролью. Прячемся за масками, за вещами дорогими. Мы прячем себя настоящего. Являя миру кого-то другого, кого-то удобного. Привыкаем врать настолько, что сами начинаем верить в ложь.

Мы не жили вместе, да и «парой» назвать сложившейся между нами отношения можно было с большой натяжкой – хотя, возможно, все это и вовсе лишь плод моего воображения и еще большего усложнения уравнения с двумя переменными, на самом же деле, все было куда проще и прозаичнее [слишком просто] – но иногда [в моменты послабления редкого] казалось – хотелось верить маленькой частичкой, сохранившей едва различимые отблески_блики наивности и чистоты, души, – пересекая порог его мира, что между нами что-то было. Может быть? Чуть большее, чем есть на самом деле. Хотя, возможно, просто не умела по-другому. В пол силы [в пол души, в пол жизни]. Всеми возможными и невозможными средствами, способами отрицая, сопротивляясь, не подпуская слишком близко, сама не замечая… привыкала, привязывалась, проникалась… постепенно ощущая острую нехватку. Ломая собственноручно выстраиваемые годами принципы, барьеры, преграды – круги спасательные - не позволяющие уходить на дно. Опускаться до того уровня сумасшествия, когда гордость и здоровый эгоизм присущие каждому – порой и чрезмерно – перестают занимать главенствующие позиции, медленно сходя с пьедестала почета, уступая место… страху. Той пресловутой боязни потерять внезапно обретенное, хрупкое, незримое, едва уловимое. Пусть и не признаюсь даже себе в этой слабости. Уязвимости. Ведь тогда сломаюсь. А может уже давно сломана?

Не знаю – не хочу знать [самообман. упрямый. детский. словно топнув ножкой обиженно поджав надула губки. на кого? себя?] – когда_во сколько ушел? Куда? К кому? Собственничество – ревность низменная – неприятно укалывает, будто осколок острый зеркала кривого разлетевшегося в дребезги, стоило только увидеть в нем отражение реальности. Реальности, что не устраивала. Не была привычной. Отрешенной. Безразличной. Независимой. Да и ожидание не моя сторона сильная. Не тогда, когда на пороге угрюмо хмурилось задетое и без того изрядно эго. Скручиваю волосы в тугой пучок, хоть с них и продолжает капать вода, образуя тонкие кривые полоски_дорожки мокрые на коже. Глоток кофе остывшего из кружки большой синей. Указательный палец скользит по кольцу четкому, едва размытому, грязному, на столешнице рядом с пепельницей. Словно кто-то очень долго – не час, не день – наблюдал и размышлял, оставив след, на память о себе. Кто-то… кого сейчас здесь нет. А был ли хоть когда-то? Ведь с самого первого визита не покидало ощущение пустоты. Это не дом. Не место, что могло бы стать им. Оно лишь отдаленно служило напоминанием о том, к чему стремился, от чего бежал, а может вовсе не хотел иметь… являясь пунктом перевалочным на пути следования. Отдашь команду и вещи собраны, упакованы, вывезены. Завтра тебя здесь нет. В дороге. Снова. В чем твоя тайна? Отчего бежишь?

Вещей моих здесь нет. Разве что забытых случайно в темноте из тех, что не бросаются в глаза, стоит лишь оказаться на пороге. Что есть, что нет. Исчезну, не заметишь. Будто и не было никогда в твоей жизни. Не встречались. Возможно, стоило так поступить давно. Давным-давно. Пока был выбор очевиден, прост. Пока границы не были размыты, стерты, так опрометчиво, самонадеянно. Пока не ощущала_чувствовала то, что не должна была… нарушая запреты и правила собственные. Позволяя стать ближе. Впуская в свой мир. Тот, что не должны узнавать посторонние, не должны копошиться, ворошить, наводить свои порядки, распределяя по полочкам, словно носки свежевыстиранные развешивая на сушилке по цветам и узорам, пытаясь воссоздать пару, но так и не найдя всех нужных элементов. Не сумев составить пазл. Из того, что есть. Не приняв. Таким, как есть. И снова страх. Нелепый. Глупый. Детский. Сорви ненужный пластырь с раны саднящей. Сделай шаг назад. Туда, где все понятней, проще, легче. Туда, где нет сомнений. Не было. Не будет.

Фарфоровое дно кружки синей со звонким специфичным стуком_скрежетом соприкоснулось со столешницей – едва не оказавшись в круге, обрисованном_помеченным заранее – быстрые шаги по направленью к выходу. Но беглый взгляд – невольно подняты глаза в ту сторону… и сотни раз потом - зачем? – цепляется за фото. Старомодное, устаревшее, сейчас уже никто не позволяет себе размениваться на подобные мелочи и траты, пусть и цена не велика, всего каких-то пара фунтов и память на клочке бумаги глянцевой. Забавно. Не видела его здесь раньше. А может просто не обращала внимания? Возвращаюсь, провожу пальцами вдоль контура фотографии, не решаясь снять с холодильника, чтобы… что? Рассмотреть получше, поближе? Удостовериться в реальности увиденного? А может… передумать? Найти причину_повод и остаться. Отбросить все сомненья, страхи, сделать шаг… вперед. Перешагнуть рубеж собой же установленный. Магнит предательски соскакивает, укатываясь под стол в противоположный угол, а фотография, словно в замедленной съемке – издеваясь и язвительно смеясь – плавно опустившись вниз, ускользает, едва ли не по мановению волшебной палочки, под холодильник, пропадая в темноте. Кажется, где-то в этот момент закадровый голос должен с ехидством поржать – это фиаско, братан. Фейспалм. Хотя… да здравствует хоть какая-то стабильность в этом бесконечно не стабильном хаосе, что окружает ежедневно. Ведь сотворить что-нибудь просто святое. Пошарив рукой под холодильников на том расстоянии, что позволяла узкая щелка между полом и дном, не обнаружила ничего, что могло бы хоть отдаленно на ощупь напомнить заветную потерю. Выругавшись себе под нос, растягиваюсь на полу и, подсвечивая фонариком на мобильном, пытаюсь рассмотреть, отыскать необходимый кусочек бумаги, оказавшийся едва ли не у самой стены, до которой добраться не представлялось никакой возможности, кроме как отодвинуть весь агрегат. Впрочем, подобные мелочи никогда не останавливали от достижения цели, если таковая появлялась на пути и приложив, как и полагается в любом деле, некоторые – не малые, что уж там – усилия, холодильник был сдвинут – кажется, внутри что-то упало, зазвенев, но это уже совсем другая история – а фотография оказалась в руках. И не только она…. Помедлив – не имея привычки копаться в чужих вещах, занимаясь выискиванием всякого скрытого - все же достаю папку, приклеенную к стене за холодильником и явно спрятанную как можно дальше от возможных случайных посторонних глаз.

Не знаю, сколько просидела на полу практически не шевелясь, - пять минут? десять? двадцать? час? -  бездумно уставившись на фотографии, карточки, бумажки, списки, выписки. На свою жизнь. Методично расписанную, поминутно, от и до. Словно меня и нет вовсе, лишь даты и цифры, характеристики, сухие наборы фактов. Пометки рукописные. Его. Рука не дрогнув вносила правки, дополнения… и суммы. В ушах зашумело, а к горлу начала подступать тошнота. Слишком быстро. Слишком резко. Перед глазами начинает все сливаться, плавать, раскачиваться, будто на волнах в минуты шторма грядущего. Захотелось выйти. Уйти. Убежать. Как можно дальше. Дальше. Дальше. Не останавливаясь. И никогда не возвращаться. Не видеть. Лживых глаз голубых, что так казалось искренне смотрели, темнея, стоило ему немного рассердиться. Не слышать. Голос обманчивый, манящий, приглушенный. Не помнить. Всех слов. Прикосновений. Дышать становится сложней. Болезненней. Не ощущаю слез, лишь саднящее горло, будто разодранное в клочья от немого бесконечного крика. Воздух рывками обжигает легкие, словно плеть, оставляя рубцы. Не ощущаю ног, земли под ними. Не понимаю, как оказалась здесь, на лавочке в парке, за несколько кварталов. И руки все еще дрожат, пока меж пальцев тлеет сигарета.

+1

3

[indent] после самого откровенного затишья всегда приходит самая страшная буря. внутренние гештальты всегда ноют_тлеют_тянут в непогоду. они всегда чувствуют то, что неподвластно глазу. своим длинным мицелием они способны дотянуться // прощупать // потрогать // проникнуть даже туда, куда не ступал самый страшный личностный кошмар, в самые потаенные уголки, самые узкие щели [за которыми кроется правда]. они способны подавать сигналы, способны на то, к чему мы не приучены // на то, что порой называют сумасшествием и паранойей. правду говорят - сбывается всегда то, чего боишься, чего страшишься, что по ночам не дает сомкнуть глаз и пронизывает позвоночник миллиардами стальных игл. и вроде бы выход прост - перестань бояться, и тогда... что тогда? опасность уйдет сама собой? растворится как аспирин в стакане теплой воды? или вдруг мир перевернется с ног на голову и черное перестанет быть черным? риторика. ты касаешься изгибов ее нежного атласного тела, пока она спит, пока не видит. скрадываешь у нее эту ласку, пока она позволяет [позволяет тебе]. пальцы прокладывают едва касаемую дорожку по плечу и выше. вдоль шеи. убирая светлые локоны. с запахом лаванды. на мгновение касаешься губами плеча [нежно, насколько это возможно], путаешь пальцы в этих локонах все также стараясь не разбудить. задерживаешь дыхание, чтобы не нарушить такой хрупкий почти невесомый миг спокойствия. миг безмятежности. когда можно наконец выдохнуть и перестать врать.

[indent] ложь. это слово уже успело впитаться в подкорку, дать свои ростки [подобно тем, что дают по весне побеги подснежников] и прочно укорениться в породе. ты перекатываешь это слово на языке каждый раз, когда составляешь подробный отчет о ней. когда расписываешь очередной день, когда подкалываешь к листам фото [при этом неосознанно задерживая на них взгляд на несколько мгновений дольше положенного], когда заставляешь себя чувствовать последним мудаком, глядя в ее глубокие глаза. когда целуешь, и знаешь, что придется соврать. пишешь, пишешь, пишешь... а потом это слово становится слишком мерзким и ты срываешься, и... очередная кипа бумаг отправляется на помойку [конечно, предварительно сожженная до тла]. и надо бы остановиться, но слишком высока скорость и слишком отвесный склон. после ты будешь буквально зализывать на ней свои проступки [свою ложь], мысленно вымаливая прощение, пытаясь в первую очередь доказать ей [будто бы ей это нужно], что ты не такое уж и дерьмо. она влечет, тянет, манит. и в какой момент задание превратилось во что-то большее ты уже не ответишь. когда осознанно в отчетах перестал указывать ее реальное местонахождение? когда занялся собственным самоанализом? когда впервые прочувствовал ее не "по приказу", а по-настоящему желая этого? нежная кожа, припухлые губы, бархатный голос, что будил табун цикад вдоль позвоночника. она должна была стать всего лишь очередной ступенькой, новым шансом на жизнь. тем самым, за который хватается утопленник. но, видимо, ты слишком громко желал этого, что рассмешил кого-то там свыше. она, как вода самого темного сакрального озера не смогла отпустить. давал отпор, делал шаги назад, воздвигая стены, однако это было сильнее. тонул в ней. в этих глазах, губах, запахе кожи. пробивало током до дрожи по каждому капилляру, когда касался ее. она стала наваждением, и забавно, но тебе не хотелось от него избавляться.

[indent] человек так создан - он умеет // способен терпеть. терпеть даже то, что невыносимо прожигает какие-то внутренние ориентиры [сжигает их напрочь // перемалывает в крошево_пыль]. терпеть, если у него есть цель. эдакий невидимый никому свет в конце тоннеля, на который идешь. и пока этот свет имеется ты терпишь. смыкаешь зубы до образования зубной крошки, кулаки до хруста костей в суставах и долбишь чертову стену напротив. даже не спортивную грушу, а стену [груша перестала впитывать всю ярость]. не обращаешь внимания даже на кровь, что уже успела бурыми пятнами впитаться в темно-коричневый паркет. система начинает давать сбой // начинает неистово коротить, вышибая электричество на полрайона, когда происходит замещение целей. как в твоей долбаной ситуации. свобода перестала быть маяком. ее необходимость отошла на второй план [мерзость происходящего перевесила], уступив место другому свету. тому, что по неким расписаным давно законам жанра клином выбивал первый.

[indent] когда собирался ей обо всем рассказать? это будет слишком банальная ложь. очередная. и самая поганая. будь на то личная воля - то никогда. и не потому, что ложь доставляет удовольствие или влияние ее отца слишком велико [хотя в этом есть доля истины], а лишь потому, что понимал, что отрезав все концы - ничего не изменишь. нет, не для себя. за решеткой тоже можно жить // существовать, но вот на твое место придет кто-то новый. другой. не_ты. будет проделывать то же самое, искать все возможные варианты, и наверное найдет их. но она этого не заслужила. хотелось отмыться от всего этого дерьма, жесткой теркой отскаблить, выбить, выпотрошить и развеять на всех двадцати четырех ветрах, но рассказать // сознаться - никогда. надменно? да. нагло? тоже верно. но прежде всего эгоистично. и ты это осознаешь. никогда не верил в искупление грехов [рукополагание и чтение молитвы уж точно не помогут тебе, если за тобой тянется шлейф грехов, описанных в священном писании], вся эта религиозная ересь придумана лишь для очистки собственной совести, не более. ну, и еще для оправдания многих поступков, что идут вразрез с человеческим компасом. а твоя совесть уже давно перестала быть кипельно белой и чистой, и стирать ее смысла уже не видишь.

[indent] незапертая дверь, следы "легкой" спешки в прихожей: опрокинутая вешалка, разбитый флакон с кремом. и тишина. почти гробовая, черная, липкая. она холодными струями забирается по кожу, сковывает сосуды и ты мерзнешь даже при двадцати трех градусах комнатной температуры. окликаешь ее именем, но даже не надеешься на ответ. годы практики в фбр научили распознавать пустые помещения и такие, которые хотят выдать за таковые. люди всегда издают звуки, помещение их впитывает и после резонирует от своих стен. здесь резонировать нечему. ее нет. и отчего то прочно долбит мозг осознание того, что ушла не за сигаретами. несколько шагов вперед и вот она - картина маслом. листы, конверты, чеки, фото, подписанные и выверенные собственной рукой. это досье ты собирал в самом начале, когда нужно было узнать ее. познать. среди этих бумаг вся личная жизнь авроры дюваль. все то, что она любила, а что ненавидела. где бывала [даже тот маленький цветочный магазин на пересечении улиц]. где пила кофе, а где заказывала булочки. все данные, что удалось собрать за тот период времени, пока наводил к ней мосты. - черт! небольшую квартиру оглашает резкий громкий удар в стену. не должен был оставлять эту папку в квартире [где угодно, но только не тут]. должен был сказать // рассказать // показать. да, наверное. или снова соврать? и ты снова и снова и снова ударяешь в стену напротив. пока хлипкий гипсокартон таки не дает трещину. - твою ж мать! какого же черта ты полезла за этот гребаный холодильник?! и это даже не вопрос, ибо ответ слишком очевиден. среди собранного за месяцы материала сразу замечаешь одно фото. не_отчетное фото. а то, что вешают на стену в знак какой-то наивной детской памяти [и даже переезжая с места на место это фото кочует вместе с тобой. и той русской надписью на обороте. на память. на чертову грешную память]. ладони в ярости ложатся на кухонный стол и в следующий миг сметают все. следом по кафелю кухонному опрокидывается стол. после идет вся кухонная утварь, что попадает под руку. ярость. красивое пафосное слово. этим словом частенько оправдываются. но это не самое хорошее человеческое чувство. и не самое правильное. и погром - это самое мелкое и незначительное последствие. надо было сказать раньше. надо.

[indent] и ты ищешь ее. снова откатываемся на несколько тысяч километров назад. идешь будто бы по наитию, на каких-то невидимых канатах. парки, сады, мосты, улицы. трубка уже битый час стоит на автодозвоне, хотя и не веришь, что все будет настолько просто. с ней никогда не было просто, с самого начала. с самого первого знакомства. она не возьмет ее. не снимет. не ответит. будет либо сбрасывать либо просто отключит телефон. или же в трубе просто сядет батарея, и ты уже готов послать к чертям смартфон и выбросить в волны темзы, и таки позвонить ее отцу, поднять его людей, сослаться на свою никчемность и найти ее уже с его помощью. волны темзы трогает едва заметная дождевая рябь, создавая круги, расходящиеся по диаметру. вода... снова вода. и тогда... понимаешь, что все это время абсолютно не мог думать. только через час мозг начинает подавать признаки работы. в конце концов терять уже нечего, и ты врубаешь этот чертовый пилингатор, который встроил еще при первой вашей встрече [около месяца назад перестал им пользоваться по назначению, доверяя и руководствуясь лишь ее рассказами по вечерам о том, как и где прошел ее день]. находишь на карте маленький красный маячок, оповещающий, что телефон таки включен. и очень хочется верить, что он сейчас не лежит где-нибудь на дне сточной канавы.

[indent] и снова позади остаются несколько кварталов. проклинаешь красные сигналы светофора, но полиции на хвосте сейчас не самое место. а красный маячок все еще мигает на том самом месте где был пятнадцать минут назад. ее силуэт замечаешь еще на входе в парк. когда глаза касаются ее фигуры - что-то тяжелое падает с плеч. нашел. светлые волосы, перепутанные с потоками ветра. плавные изгибы плеч, прикрытые одной лишь легкой тканью [сегодня на удивление ветрено, хотя синоптики не обещали осадков. однако, это лондон, сэр! здесь синоптики невластны над небом и тем, что оно извергает на людской муравейник]. подходишь тихо, почти неслышно. и нужно бы сохранить площадь личного пространства, но не можешь. тебе катастрофически необходимо ее чувствовать, знать, что она настоящая, что, черт возьми, все еще где-то рядом с тобой. пусть не_твоя, и ты потерял ее. но все же с тобой. снова этот навязчивый голос эгоизма. думаешь только о себе, о своих слабостях, своих чувствах [лишь питая почти невидимую надежду на нечто подобное в ответ]. ладони опускаются на женские плечи. дрожит. и где-то внутри горько усмехаешься, что не смог // не справился // не уберег. хочешь прижать к себе, но это личное пространство уже не нарушаешь. снимаешь с себя куртку и накидываешь на девушку. - поговорим? как-то через чур хрипло и надломленно, и ты пытаешься проглотить застрявший в горле комок. да, правду говорят, сбывается всегда то, чего страшишься. и твой самый страшный кошмар происходит здесь и сейчас.

+1

4

eisbrecher - herz auf // eisbrecher - in einem boot
green day - wake me up when september ends

Любое действие рождает неизбежное противодействие [последствия те пресловутые, с которыми приходится затем мириться_жить / выживать]. Не важно, что [а может кто] послужит тем толчком, началом всех начал, после чего ничто не сможет оставаться прежним, в неизменности, в кольце замкнувшим всех. Запустит тот процесс необратимый, - не эволюцию, скорее перезапуск, обнуление всех результатов ранних, первоначальных выводов – сметающий_ломающий давно укоренившиеся, а может и порядком устаревшие модели. И крупно повезет, если под натиском лавины – стихии безжалостной, не природной, но не менее пугающей и причиняющей боли поток бесконечный от изломанных не_конечностей, но органов быть может более важных для продолжения существования, для поддержания не оболочки простой, бессмысленной, пустой, будто кукла на верёвочках безвольная, марионетка… - все, что останется… продолжит движение вперед, свой путь, сумев каким-то образом восстановиться. Восстать из пепла, будто сказочная птица… перешагнув себя. Простив. Быть может отпустив. Но… не забыв.

Насколько сильным может оказаться тот удар, что, вышибая дух из тела, разделит мир на до и после? Сломает ли? А может лишь прогнет? Заставит подчиниться, сдаться, без возможности к сопротивлению, расставив всевозможные ловушки и уловки, хитросплетения, поставив перед выбором. Загоняя в угол… бьет. Со всей имеющейся силой. Ты уже слышишь хруст? Наивно думать – но по-другому ты не можешь, не привык, а может просто слишком [еще совсем по-детски, так наивно] не теряешь глупого упрямства, не отказался от него с годами – что способен все еще к сопротивлению. Будто той малой толики, оставшейся тебе от самого себя, когда-то настоящего – не все ведь вызжется, отвожжит человеческое… инстинкт возьмёт свое в момент не подходящий, нажмет на кнопку [stop / repeat], - должно хватить и чудом не разбившись о крутые скалы, острые, будто лезвия бритвы до предела заточенные, преодолеешь бушующий поток водоворота из событий. А может стоит… подождать? [нажать на паузу и лишь потом, переведя изрядно дух, отдышавшись, перевернуть страницу затертую и выцветшую под натиском лучей безжалостного солнца]. А кто-нибудь - из тех, что будет рядом - разбудит с наступленьем сентября…

Зависит ли от нас противодействие, когда сопротивленье изначально бессмысленно и бесполезно? Каков процент той минимальной вероятности? Насколько хватит? Ведь даже разбивая кулаки о стену [в кровь / до костей / до хруста / до нестерпимой боли] ты продолжишь бить. Проделывать дыру. В душе. А может в сердце. В том месте, где, когда-то, возможно, оно было, пока не очерствев и не покрывшись толстой коркой льда, не превратилось в камень, булыжник безжизненный, лишь занимая место, заполняя пустоту, но не позволяя от нее избавиться. Когда же грабли, наконец, послужат своей цели, добившись результата… научат. Поставят точку в бесконечном многоточии, оставив лишь реальность. Без иллюзий. Но тремор пальцев все никак не отпускает. Не позволяет докурить. Реальность слишком уж жестокое [противоядие от надежд и ожиданий / прививка / антивирус] противодействие.

Лишь тишина приносит необходимое сейчас спокойствие. Наедине с собой не нужно притворяться. Делать вид, что удивлен. Надеяться… болезненно. Всегда так было и так будет. Сколько бы ты не бежал. Куда бы не пытался скрыться, спрятаться. Зарыв в песок лишь голову в надежде… не заметят. А был ли смысл хоть когда-нибудь? И бесконечные потоки вопросов – мыслей, чувств - не имеющих ответа, бесследно исчезают, растворяются, будто дымка сигаретная в воздухе, внезапно… они уже не важны. Не нужны. Ведь ответ - один. На поверхности. Перед глазами. Всегда здесь был. И никуда не делся, даже спустя годы. А память… девица крайне услужливая. Садистка, что неизменно предпочитает наносить удар, когда совсем не ожидаешь. Выбивая остатки почвы из-под ног. И добивая… тело не способное подняться. Производя контрольный выстрел в голову. Ведь сердце [и душа] уже вырвано с корнем.

Волна морозца легкого, того, что наступает стоит лишь немного осени отдать бразды правления, ослабить хватку, на горизонте начинает пусть не зримо, но уже отчетливо и ощутимо маячить холод… – тогда тебе казалось так, ведь с настоящим холодом_морозом знакомство произошло намного позже, дальше, намного дальше, не здесь, не в чопорном зажатом рамками и правилами векового этикета, что разлетается на миллионы маленьких осколков, стоит лишь надменности и вышколенному [бахвальству] порядку воспитания изрядно захмелеть от выпитого в вечер пятницы; ведь холод истинный здесь разве что на лицах и в напускных манерах, впитавшихся задолго до рождения, бегущий по крови… позеров – морозец воздуха сырого, проникающего едва ли не под кожу, что зимней тонкою вуалью накрывает берег Темзы. И на щеках, горячей кожи, едва покалывая остывают [высыхают] под ветра натиском, мельчайшие брильянты_капли привычного дождя, заставляя проступать румянец. Лишь ощущенья. Вкус и запах. Приятный шелест листьев. Смех. Все оседает – опускается на дно, словно в стакане до краев наполненном эмоциями / чувствами – в памяти. Тогда казалось время замерло. Остановилось. Нарушив свой привычный ход, позволив насладиться тем немногим, скоротечным, будто вырванным – одолженном взаймы – украдкой, пока никто не видит. Пока нет посторонних глаз. Потом все изменилось. Навсегда. Но память, продолжая нарушать запреты, толкает в бездну, в темноту, туда, где боль смешалась с радостью, а горечь служит дополненьем к основному блюду из некогда прекрасных дней.

Поговорить… хорошее начало для конца. Для того противодействия, что станет точкой невозврата. Готов ли хоть один из нас к такому драматизму? К той реплике – а может монологу длинною в целый акт – постскриптуму, после которого погаснет свет и занавес всей тяжестью опустится на землю. Шекспировские страсти никогда не перестанут теребить сердца и души. Хотя… Вопросов больше нет. Все данные сложились в единый алгоритм, и теорема обрела свое логичное, быть может не единственное или верное, но, тем не менее, решенье. И до безумия простой ответ невольный вызывает смех… сквозь слезы.

- В детстве – когда было лет пять, а может около того, плюс / минус, хотя кого это волнует, - мне нравилось сбегать сюда. – при каждой возможности / невозможности, оказываясь в Лондоне или хотя бы близ него. Скиталец, одиночка. Уже тогда, так много лет назад, сопротивлялась. Упрямо следуя против системы. И доводя до белого колена всех. – Он… ненавидел это. Сходил с ума. Но находил. Всегда. – улыбка [печать воспоминаний] едва коснувшись губ, скользнула невесомой тенью, растворившись, словно не было. – Присаживался рядом и молчал. – Порой часами. Заставляя ощущать всецело и сполна неловкость и вину. Вину за собственную непохожесть на него. Хотя, возможно, все с точностью да наоборот. И пропасть между нами не была столь велика, какой казалась. – Он знал, на что давить. И как. – все еще помню тот заветный вкус шоколада и ванили. Два шарика с обсыпкой яркой разноцветной… на двоих.

Затягиваюсь – и на губах вновь горьковатый привкус с нотками ментола, ненавистный, тот наркотик, зависимость, от которой никак не удается излечиться [ты едва не стал аналогичным. зависимость. тяжелая. не преодолимая. едва… а может слишком поздно? смогу ли вытравить твой привкус / вкус из памяти, из кожи?] – а дымка легкая серая растворяется в воздухе. Нечего сказать. Да и какой в словах, переплетенных ложью, смысл? Кому нужны причины_поводы? Первоисточник ведь известен. А эго – детское, упрямое, громкое – не позволило бы сделать шаг навстречу и рассказать, как есть. Желание - возможно - было. Но мы ведь знаем, что недостаточно его лишь одного. Всегда найдется несколько порядком значимых / неоспоримых «но». И страх возглавит список. Мы все боимся разоблачения своих грехов.

- Всегда знала, что он вытворит нечто подобное. – откашливаюсь, выходит как-то слишком хрипло. Сигарета – далеко не первая и вероятно не последняя сегодня, - дождь и бег. Возможно… стоило одеться потеплее. Но руки дрожь бьет не от холода, кусая губы, невидяще уставившись на них, даже не пытаюсь скрыть волненье [хотя кого обманываю? не хочу, чтобы видел такой. не хочу, чтобы был сейчас рядом. не _ здесь. не _ со _ мной. у х о д и]. Смотреть тебе в глаза голубые не хватает сил. Возможно… больше никогда не хватит. Возможно… слишком много стало [не]возможно теперь. – А может и вытворял уже не раз. – пальцы_ногти неосознанно скребут, обдирая безжалостно совсем еще свеженький лак. Мнимая свобода. Сопротивление. Пока тебе позволено играть на этом поле. Действуй. Беги, куда глаза глядят. Кричи. Дерись. Противодействуй. Пока не осознаешь бесполезность. Ведь за тебя давно и все решили. Прими. Смирись. Лишь усмешкой снисходительной одаривая, подглядывая в скважину замочную и наблюдая, позволяют забавлять себя. Ты просто пешка на доске в большой игре. – Сорить деньгами он умеет. Любит. Со своей-то манией величия и контроля. – очередная нервная затяжка, почти до фильтра выкурена сигарета, горечь на губах – в душе, сердце, скребёт, скрежещет своими коготками обоюдоострыми, вырывает кусок за куском плоти, словно стервятник оголодавший - но пальцы не желают подчиняться мозгу и выпустить из своей власти губитель организма, вцепившись с силой, будто в круг спасательный, дарующий пусть исключительно иллюзорную, но стабильность, возможность держаться на плаву и не пойти ко дну. Не утонуть. Совсем.

- А ты? – вопрос, сорвавшийся с губ внезапно, резко, против воли. Вопрос, что не хотела задавать. И знать ответ. Вопрос, заставивший поднять глаза и беглым взглядом скользнуть по, казалось, – когда-то, раньше – таким знакомым хорошо глазам, губам. Вопрос, заставившись внутри все сжаться. В ожидании. Замерев. Оцепенев. Не позволяя шелохнуться или хотя бы сделать вдох. А кулаки невольно сжались с еще большей силой, заставляя костяшки побелеть, а ногти до крови впиваться в кожу. – Что натворил? – трусливо поджимая хвост и опустив глаза, дрожащими руками пытаюсь вытащить из пачки сигарету. – Посвяти, наконец, в тайны своего жизненного эпичного дерьма, за которое тебя выписали аж из самой Америки спец доставкой в Лондон и приставили ко мне, тело//хранитель. – последнее слово не_вольно выделяется / разделяется с особой тщательностью и четкостью. Так… по-детски. Уколоть, съязвить. Нанести ответный удар. Низкий. Прикрыв самоуверенностью и напускной бравадой сжигающие все внутри - обиду, боль и страх.

+1

5

[indent] каждый из нас так устроен // так выхолощен // так создан - изначально созидает себе то, что позволит ему жить. естественный отбор. инстинкт самосохранения // гребаного выживания // создания тех навязчивых кричащих рамок вокруг, которые будут отпугивать стервятников на несколько миль в округе. каждый стремится создать свое собственное гнездо [не насаженное битым стеклом и не пропитанное кислотой], в которое можно будет поместить свою тушку и молча_тихо_спокойно наблюдать за тем, как рушится этот гавеный мир. наблюдать и делать вид, что так и надо - так и должно быть - да только вот тебя самого это все дерьмо не касается. ты ведь белый и пушистый. ты ведь само очарование [почти], ты делаешь все так как надо, - не прикопаться. и да, еще желательно бы вокруг гнезда сотворить стеклянную колбу, которая не будет пропускать потоки ветра [но это так, - мелочи]. при этом взять большую чашу с попкорном, набивать ею желудок и периодически выкрикивать нецензурную брань, если вдруг за стеклом что-то начинает идти не по плану. не по твоему расписанному плану.

[indent] да, каждый из нас так устроен, и даже та самая мать тереза все делала не от того высокого чувства христианской доброты и все_помощи. нет. это чувство пришло гораздо позже, и лишь под влиянием определенных событий. у всего всегда есть своя начальная цель. та самая, которая взводит курок жизни и направляет ее по только ей ведомой траектории. есть точка отсчета // рубикон_граница - как угодно можно обозвать, да только суть от этого не поменяется абсолютно. это уже потом [по прошествии энного количества времени // распития литров горячей крови // съедения тонны острого стекла] в ход дела вмешиваются изменения. точнее как, не изменения это, а скорее зачатки эффекта сопротивления. сопротивления той системе, которую сам же и выстроил. и ты как дурень русский прешь против паровоза в надежде, что тот окажется не чугунным, а каким-нибудь бумажным и максимум твоих страданий от этой борьбы - кровоподтек на щеке от неудачного "соприкосновения" с металлом того самого паровоза. да только система запущена уже слишком сильно, и инерция не дает возможности удерживать весь поток удручающей реальности даже одно мгновение. оно накручивает тебя как травинку на колесо проезжающей по пыльной дороге кареты и не оставляет ни единого шанса на... что? а на что шанс хотел получить ты? и хотел ли вообще?

[indent] и сейчас можно было бы растечься высокопафосными речами о том, что все это было против воли // против сил собственных. что тебя заставили // приставили холодный ствол к виску и начали управлять тобой подобно тряпичной марионетке [ибо противно и гадко осознавать, что так оно и было; гораздо приятнее принять все как некий фатум]. можно было бы снова соврать и придумать историю, в которую она п о в е р и т. историю, что будет написана заново под пристальным вниманием ее папика. он выверит каждую строку и каждую запятую, сделает свои очень_важные пометки на полях, и зарубцует их кровью. нет, не своей, а той самой марионетки, за веревочки которой уже привык дергать. она д о л ж н а поверить, ведь она как никто иной хорошо знает отца собственного, который ядро земли выкопает чужими руками, если потребуется. только того ради, чтобы о н а была в зоне досягаемости. только для того, чтобы никто не навредил // не причинил боли.

[indent] забавно, но изначально ты противился этому. всеми своими фибрами выхоленного годами в фбр сознания держал прочную и тотальную планку, всем своим видом показывая, что уж ты то точно никогда не примешь подобный расклад вещей. твои чертовые моральные ориентиры не должны сбоить, а чувство чести, правосудия и справедливости всегда должно брать верх. мы же помним, что ты белый и пушистый [смешно, не правда ли?] и это мир вокруг отдает гнильцой и тухлыми мутными глазницами мертвых коров. не ты. только не ты. но вот засада, - ты сам не заметил, как включился в этот адов круг, как он поглотил тебя с ног до головы [как сомкнул свою пасть и начал медленно, со смаком пережевывать, дробя все естество в мелкое пыльно-серое крошево]. не заметил, как уже сам стал готов зубами выгрызать то самое земное ядро, как готов собственноручно возвести дуло пистолета и опустить курок при первой необходимости. готов на все это, если того потребует о н а. теперь уже это вошло в систему и дальше оставалось лишь аккуратно шлифовать всю эту сумятицу и разливать периодически по ровным баночкам да помещать в темный погреб. чтобы в нужный момент извлечь оттуда аки джокера из рукава.

[indent] но на этот раз джокер оказался у нее. причем не один, а все четыре из всей колоды. она тяжело дышит и краем глаза ты замечаешь, как пытается унять тремор рук, испепеляя пальцами длинными_хрупкими уже давно истлевший окурок... много раз говорил // предлагал // просил бросить эту пагубную привычку, что отравляет легкие, покрывая те черной копотью. но ни в какую. этот ее незримый протест // некое табу, делающее ее той, кто она есть. душишь в себе колючую ухмылку_усмешку, когда приходит понимание, что словом "поговорим", как правило, все заканчивается. за ним следует то, через что в последствии сложно [читать - невозможно] переступить. и ты, наверное, хотел бы отмотать время назад, но почему--то кажется, что лучшего варианта не найдешь. и потому опускаясь на край скамьи, делаешь это с осторожностью альпиниста без страховки [когда каждый шаг может стать последним]. садишься, упираешься локтями в колени и смещаешься вперед, всем торсом нависая над начинающим сыреть асфальтом. смотреть в глаза не можешь, потому провожаешь водную рябь напротив с запада на восток и потом снова возвращаешься обратно.

[indent] у каждого из нас свои неукоренелые гештальты. они прочно врастают в нас и пришивают к тому месту // действию // поступку // эмоции, которые вызывают острый диссонанс восприятия. восприятия, что мы показываем всем, и того, о чем пытаемся умолчать. да только беда в том, что для активации этих гештальтов порой достаточно самого малого: просмотренного фильма // сказанного слова // услышанного невпопад имени // аромату парфюма или просто упавшей с неба капле дождя в определенном месте и при определенных обстоятельствах. и тогда тебя срывает. она говорит много и надрывно. говорит так, что хочется собственноручно достать из сейфа пистолет и пристрелиться. дулом в рот. чтобы не собрать // не склеить. говорит так, будто хочет от этого избавиться [или наоборот - наконец принять] и больше никогда к этому не возвращаться. и с одной стороны пообщряешь это, давая возможность "очиститься", а с другой понимаешь - это начало конца. - у тебя в телефоне пилингатор. так я нашел тебя здесь. не самое радужное и приятное начало разговора, когда нужно объясниться за все свои косяки. и вместо того, чтобы их заглаживать, ты усугубляешь // топишь // засыпаешь себя же землей могильной... но уже опротивело врать, и потому все происходит на автопилоте. ты смотришь куда-то вдаль на линию туманного горизонта, дождевые капли становятся все более ощутимы и в какой-то момент смахиваешь большой грубой ладонью морось с коротких волос. - на этот раз я не звонил ему... и это звучит как гребаное оправдание собственной замаранной совести // морали. как попытка последняя // отчаянная на то, что называется прощением. но ведь тебе прекрасно известно, что все обратится в тлен. - знаешь... за годы службы я понял одну вещь, отчего  то говорить стало довольно сложно и начинаешь чаще делать глубокие вдохи и незапланированные паузы, - чем люди богаче, тем сложнее они расстаются со своими деньгами. "сорят" они ими только в случае крайней и острой на то необходимости. и как правило есть лишь "три кита", на которых эта необходимость держится - жизнь, любовь и ... деньги. философия редко была твоим коньком, но в последних словах был уверен почти также, что солнце встает на востоке и заходит на западе. только лишь ради жизни и возможности топтать эту земельку дальше, ради любви великой и жестокой и ради тех самых злополучных денег [их увеличения] богатые мира сего готовы на дележку. - что бы ты не думала, но он любит тебя.

[indent] уже потом // после, оставшись наедине с бутылкой виски и засохшей неделю назад пиццей в микроволновке, будешь задаваться вопросом, с чего вдруг начал защищать не себя; выстраивать не свою собственную систему отвода, а пытаться склеить то, что когда-то называлось семьей. не_своей собственной, но семьей. свой собственный гештальт на это слово ты уже глубоко похоронил еще далеко в мокром питере, и водрузил сверху холодную плиту мраморную без возможности зерну прорасти даже на миллиметре почвы. свои гештальты скрываешь очень тщательно // трепетно... но не желаешь того же самого е й.

[indent] ее слова болезненным рикошетом отдаются где-то в области грудины и защемляются стежками в межреберье. не вдохнуть_не выдохнуть. и ты ожидал этого вопроса [это было логично и предсказуемо, несмотря на все ее умение удивлять], да только не предполагал, что собрать воедино весь текст будет так сложно. и снова давишься стеклянно_горькой ухмылкой на ее выделенное алым маркером "тело//хранитель". мерзко. гадко. пакостно. обезличенно. перебирать в памяти воспоминания и насаживать те на прочную леску, словно бусины, оказывается достаточно кроваво. а ей удается сдобрить это все соусом крайних эмоций и личностного отношения к происходящему... и будь напротив кто-то иной - бог его знает, чем бы все это закончилось. глубокий вдох.

[indent] пытается совладать с пачкой сигарет. снова. и несколько долгих мгновений ты наблюдаешь за этим, прежде чем накрыть ее ладони своей [снова почувствовать то тепло родное_бесценное. убедиться в ее реальности. убедиться в том, что все еще здесь // рядом], извлечь оттуда злополучную пачку и [почти] не дрогнувшей рукой раскрыть ту. - ох, изначально меня выписали даже не из америки, твоя пачка табака осталась в куртке, которая сейчас покоится на ее плечах и потому кивком головы спрашиваешь можешь ли "стрельнуть" одну из женской пачки [нарушать личное пространство все еще не рискуешь. да и рискнешь еще когда-либо?]. - он всего лишь спас меня от тюрьмы. эпоса здесь мало. а вот дерьма... немного истерично усмехаешься. про все тяготы и последствия проваленной сделки все же решаешь смолчать. ибо незачем. что это изменит? - ... этого достаточно. и ты стараешься // пытаешься не реагировать на ее колючее заключение, но где-то глубоко внутри больно кесарит без анестетика сердечная жила. - да, возможно я слишком дерьмовый человек, раз пошел на это, но... будь то не я, был бы кто-то другой. и после меня тоже кто-то будет. кто-то будет всегда. ты же это понимаешь? и сейчас хотелось бы говорить только о "тело//хранительстве", да только вот... не получается, и ловишь себя на мысли, что в слова вкладываешь и другой смысл. более личностный. сакральный.

[indent] да, в каждом человеке так  изначально заложено - бороться за собственный комфорт, отметая поганой метлой подальше все устои. это всего лишь инстинкт самовыживания. либо ты, либо тебя... а как поступили бы вы?

+1


Вы здесь » RED BUS » реальный мир » глубоко под лед


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC